«Все вращается вокруг меня,

концентрируется во мне,

исходит из меня самого».

 Уолт Уитмен

Я проиграл жизнь. Об этом мне сообщило табло биржевой ямы. Я проиграл жизнь, хотя еще час назад пил латте и рассуждал, куда бы съехать из стремительно проваливавшейся в пропасть дефолта страны. Еще час назад я сидел у себя в кабинете и, перекладывая бумажки с расписанными фьючерсами, прикидывал, насколько я стану богаче после этих торгов. Во что я оденусь и куда поеду праздновать безошибочность прогноза индекса… Нисходящая кривая вон в том углу биржевой ямы похоронила всякую надежду.

Я глубоко вдохнул и посмотрел на часы. 13:01. Новая минута моей новой жизни. Дисплей телефона высветил 15 непринятых звонков. Все от одного абонента. Уверен, что он хотел сообщить мне то же самое, что я уже и так понял — я проиграл жизнь.

Улицы большого города никогда не меняют свою музыку

Город

Улицы большого города никогда не меняют свою музыку. Рокот машин, визг электричек, шипение останавливающихся автобусов. Мне в лицо ударил горячий запах мегаполиса. Тысячи людей дышали этим запахом. И каждый вносил свое в этот запах. Запах офиса, запах горячего принтера, запах пережаренного кофе.

Толпа живет своей отдельной жизнью. Здесь свои законы, понять которые гораздо легче, чем угадать биржевой тренд

Я вышел из биржевого зала и растворился в толпе. Толпа жила своей отдельной жизнью. Здесь свои законы, понять которые гораздо легче, чем угадать биржевой тренд. Я оглянулся. Сотни опущенных голов, сотни сутулых плеч, сотни одинаковых курток, ботинок, брюк. Я вдруг отчетливо понял, почему толпу называют серой. Она в самом деле была серой.

Мой телефон едва слышно ожил в кармане. Мне прислали последний отчет по котировкам. Я бегло окинул их взглядом. Это точно был особенный день. У меня не было ни малейшего шанса отыграться. Я нащупал нужную кнопку, и телефон погас. Я поймал себя на мысли, что впервые за несколько лет выключил телефон.

Пресс-релизы компаний, лента финансовых новостей и диаграммы котировок — все осталось по ту сторону дисплея. Я интуитивно чувствовал, что их поток отчаянно рвется сквозь отключенную микросхему моего телефона. В этот момент запищал мой офисный пейджер. «Перезвони». Я не перезвонил — выдрал заднюю крышку пейджера и выбросил батарею в мусорное ведро.

В городе холодало. Этот город был настроен, как часы. Осень наступала первого сентября. Зима первого декабря. Весна первого марта. Утром теплело — вечером холодало. Перепад ровно в семь градусов. Я поднял воротник пальто. Нужно бежать из города. Я здесь очень давно живу. Я успел здесь прожить всю свою жизнь.

***

Город не отпускал. Из почтового ящика выпала кипа рекламных объявлений, письмо из Комиссии по ценным бумагам, приглашение на Рождественский вечер в мэрию.

Вся моя жизнь уместилась в один этот день. Альфа была утром, вечером — Омега

В темной квартире мигал сигнал автоответчика. Все звонки с одного номера. От просьб перезвонить до угроз провести внутреннее расследование. Наверное, я бы тоже угрожал, если бы мой брокер за один день торгов на вялом индексе спустил столько денег. Я вытащил телефонный кабель и пошел в ванную.

Вошел в комнату с полотенцем. Открыл лэптоп. Первые три письма повторяли сообщения на автоответчике. Я кликнул «Стереть все». Вся моя жизнь уместилась в один этот день. Альфа была утром, вечером — Омега.

Это была война. Еще утром я был заодно с этим серым утром и настроенным, как часы, городом. А теперь это война.

Взял свою биржевую сумку. Закрыл краны. Посмотрел на плиту. Закрыл жалюзи и проверил двери. Да, это была война.

Я бежал из города, а город старался меня удержать

Я ехал по ночному городу. Таксист то и дело поглядывал на странного пассажира, который предложил двойную плату за самый короткий путь к вокзалу. Я бежал из города, а город старался меня удержать. Пробки, ужасные аварии на дорогах, искореженные машины и разорванные в клочья пассажиры. Город пытался меня остановить.

Поезд появился ниоткуда. Я показал билет и прошел на свое место. Мне на конечную.

***

Я всегда опаздывал на этот поезд. Когда бы я ни приезжал на вокзал — едва успевал прыгнуть в закрывающийся вагон. В этом неуспевании была своя магия — все, казалось, было рассчитано до секунд — с самого начала пути до дверей тамбура. И задержись ты даже в лифте, в ожидании трамвая или такси на несколько секунд дольше, и вся логическая цепочка рухнет и проводник успеет закрыть дверь вагона перед самым твоим носом.

Уже в вагоне, погружаясь в эту временную жизнь полусотни раздетых и разговаривающих людей, я приобретал давно забытое спокойствие. Я сидел и наблюдал за каждым обитателем этого муравейника, чувствовал себя частью его организма и тоже смотрел на все со стороны.

Все подслушанные истории в таких поездах были обычны и похожи, но рассказанные здесь, они приобретали необъяснимую уникальность.

В этом хаосе будних событий скрыта своя логика, хитросплетения которой можно расшифровать только на верхней полке дребезжащего вагона

Я бы мог легко купить этот поезд, но всегда ездил в плацкарте. Размешивая принесенный чай и расстилая казенное белье на своей полке, я выполнял отработанный миллионами пассажиров ритуал, настраивая свои чувства и мысли на одну частоту со всеми жителями вагона.

В голове кусками разноцветной мозаики проносился сегодняшний день. Переговоры, офисная жизнь, разговоры с незнакомыми людьми. В этом не было ничего нового, но я изо дня в день записывал происходящее в глубины своей памяти, интуитивно понимая, что и в этом хаосе будних событий скрыта своя логика, хитросплетения которой можно расшифровать только на верхней полке дребезжащего вагона.

За окном пролетали почерневшие силуэты деревьев. Их мелькание удивительным образом попадало в такт со стуком колес, и это движение уже приобретало свой законченный смысл.

Остановки на полустанках — это то, ради чего ты едешь долгие несколько часов. Спрыгиваешь с подножки на земли городка, названия которого даже не знаешь, и чувствуешь совершенно другой мир — со своей историей, людьми, мостовыми.

Ты стоишь здесь несколько минут, а, кажется, уже успел его обойти. А если что-то купил у подбежавшей торговки — не сомневайся: ты успел здесь даже пожить.

***

День моего фиаско стал днем моего освобождения

У меня не было вопросов. Только ответы. Я знал, зачем я приехал в город. В городе было все. Ровно столько он и забрал. День моего фиаско стал днем моего освобождения. Мне было безразлично, кто и что скажет про меня. Еще вчера меня называли перспективным инвестиционным банкиром, а сегодня я просто лузер, потерявший деньги клиента и сбежавший от непростых объяснений.

Но я бежал не от этого. Крах на бирже стал еще одной искрой на мой тлеющий бикфордов шнур. Я бежал от города. От толпы, которая ест таких, как я, на завтрак. Где я просто звено в чьей-то пищевой цепочке. Все мои амбиции были удовлетворены. Я жил в городе, но я не стал городом. Я бежал от города.

Утром я вышел на конечной. Вокзальные таксисты отреагировали на мой городской вид и наперебой предлагали мне свои нехитрые услуги. Я выбрал первого и назвал адрес. Это был дом, который я купил еще год назад. Тогда мне эта инвестиция казалась более чем странной. Сегодня я понял, что покупка этого дома — это была моя подготовка к бегству из города.

План, о котором я сам не догадывался, сработал.

Двери долго не открывались. Вошел в дом. Пахло сыростью. Раскупорил печку. Принес вязанку магазинных дров. В пиджаке нашел пачку клубных спичек. Огонь разгорелся сразу и очень ярко. Я шумно выдохнул, как будто бы ждал этого очень давно. Сел в старое кресло и закрыл глаза. Это было полнящее чувство безопасности, о котором я давно забыл, ночуя в лучших кондоминиумах столицы. Я подвинулся к огню как можно ближе. Красно-рыжие языки пламени, казалось, доставали мои начищенные до зеркального блеска ботинки, но я не двинулся с места. Город остался где-то позади.

Дом

Я смеялся громким шепотом. Слезы быстро впитывались в мое дорогое пальто

Утро. В доме было светло. Огонь в печке практически погас — едва тлели угли. Я с чувством потянулся в старом кресле. Стараясь не смотреть на часы, расстегнул ремешок и выбросил их в кучу угля. Я давно так не высыпался.

Я принес с десяток картошин и зарыл их в золу. Последний раз я делал это тридцать лет назад. Откусил сразу половину. Этот вкус невозможно забыть. Такую картошку можно было не солить — зола была соленной на вкус. Я беззвучно засмеялся. Я бился в истерике в протертом до дыр кресле. Я смеялся громким шепотом. Слезы быстро впитывались в мое дорогое пальто.

Это было нечто больше, чем просто бегство из города. Это было бегство от себя. И лишь здесь, за тысячу километров от делового мира большого города я почувствовал, что стал собой.

Там — в большом городе — я оставил все. Оставил все, к чему стремился все время работы, стремительной карьеры. Взлеты и падения. Я был королем и слугой котировок. Я проигрывал и выигрывал миллионы. Но только тут, в старом доме, купленном из жалости у своего приятеля, я почувствовал себя собой. Здесь я жил, а не воевал.

Дом отвечал мне взаимностью. Застарелая влажность сменилась уютным теплом. Когда за окном затрещали первые морозы, я тихо радовался тому, как постреливают в печке приготовленные загодя сухие поленья. Я вылавливал в казане — единственной здесь посуде — куски печеного мяса и ел их руками, не думая, что могу испортить парадный костюм брокера.

Я порылся в карманах и нашел сигарету. Вытащил из печки головню, закурил. Такой холодный, невкусный в городе дым неожиданно стал благовонием в этом доме. Сладковатый и сытый запах табака окутал меня с ног до головы. Я улыбнулся собственным мыслям. Вернее, их полному отсутствию.

Я исчез из города, и город исчез во мне

Меня не стали искать. Я один из миллионов. Я исчез из города, и город исчез во мне. Город забыл обо мне, как только я повернул ключ в замочной скважине своей квартиры. Я впервые не думал ни о чем. И боялся подумать о чем-то. Ибо тогда натренированный трендами мозг пойдет ва-банк. Я чувствовал, как к нему уже подползают привычные мысли, которые гнали меня в городе в толпе. И бороться с ними можно было только отсутствием всякой борьбы. Они растворялись — исчезали в моем душевном безмолвии, как вода в песке.

Я убивал себя прежнего, но не было ни капли сожаления. Всю свою жизнь я жил быстрыми переменами, а этот старый дом оказался единственным, что мне пригодилось в жизни по-настоящему. Он был холодный и одинокий. Мы дополняли друг друга и понимали с полуслова.

И лишь по ночам, когда за окном переставал скрипеть снег и ставни, мне снилась моя прежняя жизнь — преисполненная мыслей, ощущений и людей.

Каждый раз, глядя на себя в зеркало перед уходом из дома, я все больше удивлялся холодности смотрящих на меня с той стороны глаз

Город

Каждый раз, глядя на себя в зеркало перед уходом из дома, я все больше удивлялся холодности смотрящих на меня с той стороны глаз. Каждый день они становились холоднее, и я уже не мог так запросто выдерживать их стальной взгляд.

Город требовал дисциплины. Я выезжал из своей вычищенной квартиры с четким планом, что я буду делать сегодня с 9:00 до 19:00. Десять часов тотального самоконтроля. Десять часов муштры тайм-менеджментом. Мозг, загруженный сотнями методиками эффективного управления, выдавал свой обычный ритм работы.

Тик-так: аналитика о биржевых котировках.

Тик-так: инвестиционные компании вывели из своего индекса акции крупнейшего банка.

Тик-так: баррель нефти подешевел к историческому минимуму.

Тик-так, тик-так, тик-так… Я неподвижно сидел в накрахмаленной рубашке перед биржевым табло и чувствовал, что растворяюсь в прыгающих цифрах рейтингов и котировок. Часы пролетали, как минуты, дни — как обеденные перерывы, жизнь — как летний отпуск. Я сливался с этим табличным абсолютом и исчезал. И мне это нравилось.

Вечером, воскрешая себя горячим душем и антидепрессантами, я тщетно пытался выудить хоть что-то живое из моего мозга. Впечатление или эмоцию, полученную за время биржевых будней. Но там было пусто и холодно. Пусто и чисто. Все было убрано, как в моей вычищенной квартире. Это не было дискомфортом. Я к этому привык.

Дни летели, сливаясь в серую полосу жизни, на фоне серого неба, серых дорог и серого воздуха. Лишь иногда, замечая выбившийся из-за облаков луч солнца, я вспоминал, что когда-то видел другую жизнь. Наполненную солнечным светом, теплом нагревшихся половиц, со шмелями, бьющимися в окно, с растущими на подоконниках луковицами.

Я был знаком со многими, но не знал никого. Лица — симпатичные и не очень — проходили сквозь меня и исчезали до следующей встречи в коридорах компании. До следующей презентации.

Дела, которыми ты хотел заняться, все время отодвигались во времени. Ты ничего не успевал — ты работал. Постепенно работа и становилась твоим делом

Дела, которыми ты хотел заняться, все время отодвигались во времени. Ты ничего не успевал — ты работал. Постепенно работа и становилась твоим делом. Редкие выходные превращались в некие оазисы свободного времени, которое ты наполнял всякой ерундой, не сделав главного — то, что давно хотел сделать.

И в пучине городской жизни не было ни малейшего шанса выжить. Ни жить, ни выжить. Ты мог только существовать в унисон с большим городом и большой компанией, которая пьет твою жизнь и всегда готова, если ты собьешься с ритма, заменить тебя.

Тик-так: в арт-центре сегодня выставка современного искусства. Тик-так: парламент уменьшил маржу железной дороги на перевозку сырья для металлургии. Тик-так: доллар на межбанке вырос вдвое.

Выходишь из офиса. Двадцать два этажа. Тысяча четыреста ступенек. Вечер в городе напоминает утро. Через полуторачасовую пробку ты дома. Заходишь в квартиру, снимаешь одежду, включаешь музыку. Она тебе нравится — ты очень долго искал именно этот альбом. Отличное цифровое качество записи. Ты слушаешь, но музыка проходит мимо тебя. Мозг калибрует и фильтрует всю фривольность этой музыки. В голове всплывают картинки завтрашнего дня — терминал Блюмберга, отчет по нефтяным торгам, ты плывешь в толпе и растворяешься в ней.

Тик-так. Тик-так.

Встреча с настоящим только во сне. Мне снились поля, леса и реки, где я никогда не бывал. Водопады и океаны, которых я не видел. Люди, с которыми я никогда не говорил. Там, во сне, я полон уверенности, что эта картинка останется во мне и, проснувшись, я пошлю все к чертям и убегу из города.

Каждый следующий слайд лучше предыдущего. Я иду по каменистому дну прохладной реки, которая струится в расщелине горы. От красоты болит в груди. Хочется остаться здесь навсегда. Вековой лес по обоим берегам. Ты вглядываешься в темноту первозданной стены деревьев и чувствуешь, как в крови просыпается давно убаюканное мерной жизнью в городе чувство сопричастности со всем живым. Тебе хочется избавиться от всего, что может напомнить о реальной жизни, и остаться здесь, но…

Мы все хотим делать то, что хотим. Мы уверены, что все произойдет так, как хотим этого мы

Тик-так, тик-так… Утро. Электронный зуммер будильника вырывает тебя по ту сторону подушки и через минуту ты в колее тайм-менеджмента, и решаешь вопрос о корпоративном дресс-коде в отчетную пятницу.

Мы все хотим делать то, что хотим. Мы уверены, что все произойдет так, как хотим этого мы. Мало кто замечает, как становится частью чего-то большего, чем их жизнь. Частью того, что не будет церемониться и спрашивать вас о грядущих переменах в вашей жизни.

В городе даже с самой высокой его точки виден только город. Здесь есть парки и скверы, озера и реки. Но подыми голову — и в просвете аккуратно высаженных деревьев ты увидишь город. Урчащий машинами, перемигивающийся ночными огнями, перетянутый шпагатами скоростных магистралей и светящийся искусственными глазами витрин.

Город смотрит на тебя, не сводя глаз

Город смотрит на тебя, не сводя глаз. Ты маленький эритроцит его крови. Миллионы таких, как ты, — это его кровь. Город просыпается с тобой. Сидит с тобой за одним офисным столом. Он входит в тебя с каждым вдохом и жмет тебе руку, когда ты открываешь свой кабинет.

Дом

Согретый моим дыханием дом ожил, и я понял, что здесь проживу всю свою жизнь. Просыпаясь каждый раз, я с тревогой ощупывал свою душу, боясь, что щемящее чувство спокойствия меня покинуло. Но оно не покидало меня ни на чуть. Я мог часами ходить по дому, оглядывая его почерневшее дерево, и заглядывать в его самые потаенные углы. Меня надежно защищали его двойные ставни, а толстые дубовые двери можно было открыть, только сильно приложившись плечом.

Каждый вечер, укладываясь спать перед камином, я молил бога о том, чтобы проснуться завтра на этом же месте. Временами мне казалось, что я так и остался в городе, подсоединенный к сотне таких, как я, похожий на тысячи таких, как они.

Мне больше не снились прохладные реки — они протекали у меня за забором

Все повернулось вспять. Мне больше не снились прохладные реки — они протекали у меня за забором. Мне снился город. Одна и та же, хоть каждый раз и разная, картина мегаполиса. Я вышагивал в толпе в привычном костюме и улыбался во весь рот. Я знал, что это сон, и он исчезнет вместе с первыми лучами солнца.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.